Около года я вёл тихую, уединённую жизнь. Мои мысли пришли в полное равновесие; я чувствовал себя счастливым, покорившись воле провидения. Я ни в чём не терпел недостатка, за исключением человеческого общества.

В этот год я усовершенствовался во всех ремёслах, каких требовали условия моей жизни. Думаю, из меня мог бы выйти отличный плотник. Ещё я научился пользоваться гончарным кругом – теперь вместо аляповатых, грубых изделий у меня выходили аккуратные вещи правильной формы.

Но никогда я, кажется, так не радовался и не гордился собой, как в тот день, когда мне удалось сделать трубку. Конечно, моя трубка была самая первобытная – из простой обожжённой глины, как и все мои гончарные изделия, и далеко не красивой, но она была достаточно крепка и хорошо тянула дым, а главное, это была всё-таки трубка, о которой я давно мечтал.

Я проявил также большую изобретательность в плетении корзин: у меня было их несметное множество самых разнообразных видов. Теперь, когда мне случалось застрелить козу, я подвешивал тушу на дерево, делил на части и приносил домой в корзине. То же и с черепахами: теперь мне было незачем тащить на спине целую черепаху; я мог отрезать кусок, какой мне нужно, уложить в корзину, а остальное оставить. В большие глубокие корзины я складывал зерно, которое вымолачивал, как только оно высыхало.

Мой запас пороха начинал заметно убывать. Эту убыль при всём желании я возместить не мог, и меня не на шутку начинало заботить, что я буду делать, когда у меня выйдет весь порох, и как я буду охотиться. Я уже рассказывал, как на третий год моего житья на острове я поймал и приручил молодую козочку. Я надеялся поймать козлёнка, но всё не случалось. Так моя козочка и состарилась без потомства. Потом она околела от старости: у меня не хватило духу зарезать её.

Но на одиннадцатый год моего заточения, когда мой запас пороха начал истощаться, я стал серьёзно подумывать о применении какого-нибудь способа ловить коз живьём. Больше всего мне хотелось поймать матку с козлятами. Я начал с силков. Я поставил их несколько штук в разных местах. И козы попадались в них, но за неимением проволоки я делал силки из старых бечёвок, и всякий раз бечёвка оказывалась оборванной, а приманка съеденной.

Тогда я решил попробовать волчьи ямы. Зная места, где чаще всего паслись козы, я выкопал там три глубокие ямы, закрыл их плетёнками собственного изделия, присыпал землёй и набросал на них колосьев риса и ячменя. Я скоро убедился, что козы приходят и съедают колосья, так как кругом виднелись следы козьих ног. Тогда я устроил настоящие западни, но на другое утро, обходя их, я увидел, что приманка съедена, а коз нет. Это было очень печально. Тем не менее я не пал духом: я изменил устройство ловушек, приладив крышки несколько иначе, и на другой же день нашёл в одной яме большого старого козла, а в другой – трёх козлят: одного самца и двух самок.

Старого козла я выпустил на волю, потому что не знал, что с ним делать. Он был такой дикий и злой, что взять его живым было нельзя, а убивать было незачем. Как только я приподнял плетёнку, он выскочил из ямы и пустился бежать со всех ног. Но я не знал в то время, что голод укрощает даже львов. Если б я тогда заставил моего козла поголодать дня три-четыре, а потом принёс бы ему поесть и напиться, он сделался бы смирным и ручным не хуже козлят. Козы вообще очень смышлёные животные, и, если с ними хорошо обращаться, их очень легко приручить. Выпустив козла, я подошёл к той яме, где сидели козлята, вынул их одного за другим, связал вместе верёвкой и притащил домой.

Довольно долго я не мог заставить козлят есть; однако бросив им несколько зелёных колосьев, я соблазнил их и затем мало-помалу приручил. И вот я задумал развести целое стадо, рассудив, что это единственный способ обеспечить себя мясом к тому времени, когда у меня выйдут порох и дробь. Конечно, мне надо было отделить их от диких коз, так как, подрастая, все они убежали бы в лес. Против этого было лишь одно средство – держать их в загоне, огороженном прочным частоколом или плетнём так, чтобы козы не могли сломать его ни изнутри, ни снаружи.

Устроить такой загон было нелёгкой работой для одной пары рук. Но он был необходим. Поэтому я, не откладывая, принялся подыскивать подходящее место, то есть такое, где бы мои козы были обеспечены травой и водой и защищены от солнца.

Такое место скоро нашлось: это была широкая, ровная луговина; в двух-трёх местах по ней протекали ручейки с чистой, прозрачной водой, а с одного края была тенистая роща. По первоначальному плану изгородь должна была охватить собой весь луг, имевший по меньшей мере две мили в окружности. Но я не сообразил, что держать коз в таком громадном, хотя бы огороженном загоне, было всё равно что пустить их пастись по всему острову: они росли бы такими же дикими, и их было бы так же трудно ловить.

Я начал изгородь и вывел её ярдов на пятьдесят, когда это соображение пришло мне в голову и заставило несколько изменить мой план. Я решил огородить кусок луга ярдов в полтораста длиной и в сто шириной и на первый раз ограничился этим. На таком выгоне могло пастись всё моё стадо, а к тому времени, когда оно разрослось бы, я всегда мог увеличить выгон.

Я рьяно принялся за работу. Первый участок я огораживал около трёх месяцев, и во время своей работы перевёл в загон всех трёх козлят, стреножив их и держа поблизости, чтобы приручить. Я часто приносил им ячменных колосьев или горсточку риса и давал есть из рук, так что, когда изгородь была окончена и я развязал их, они ходили за мной следом и блеяли, выпрашивая подачки. Это отвечало моей цели, и года через полтора у меня было двенадцать коз, считая и козлят, а ещё через два года моё стадо выросло до сорока трёх голов.

Итак, у меня был теперь неистощимый запас не только козьего мяса, но и молока. Последнее явилось для меня приятным сюрпризом, так как сначала я не думал о молоке, и только потом мне пришло в голову коз доить. Я устроил молочную ферму, с которой получал иной раз до двух галлонов молока в день. Никогда в жизни я не доил корову, а тем более козу, и только в детстве видел, как делают масло и сыр, но, когда приспела нужда, научился – конечно, не сразу, а после многих неудачных опытов – и доить, и делать масло и сыр, и никогда потом не испытывал недостатка в этих продуктах. Никто не удержался бы от улыбки, если бы увидел меня с моим маленьким семейством, сидящим за обеденным столом. Прежде всего восседал я – его величество, король и повелитель острова, я мог казнить и миловать, дарить и отнимать свободу, и никто не выражал неудовольствия. Нужно было видеть, с каким королевским достоинством я обедал один, окружённый моими слугами. Одному только Попке, как фавориту, разрешалось беседовать со мной. Моя собака – она давно уже состарилась и одряхлела – садилась всегда по правую мою руку; а две кошки, одна – по одну сторону стола, а другая – по другую, не спускали с меня глаз в ожидании подачки, являвшейся знаком особого благоволения.