Что с мужем… Или в вещем сне

Дозволь царю явиться мне,

Поведать: жив он, иль погиб!»

Вдова, издав горчайший всхлип,

Сомлела. К ближней из лежанок

Отнес царицу рой служанок –

Притихший рой печальных дев –

И там, заботливо раздев,

Они устроили ее.

И понемногу забытье

Дрема сменила. Знать, дотла

Страданьем выжжена была

Душа царицы… Иль, дабы

Скорей ответить на мольбы,

Вмешалась Гера, коей зов

Понесся к вестнику богов –

И тот, представши Гере враз,

Подробный выслушал наказ:

«К Морфею, богу сна, ступай

В угрюмый киммерийский край.

Скажи: пускай спешит Морфей

В просторы грозные морей,

Пускай во мгле глубоких вод

Царя погибшего найдет,

И внидет пусть в осклизлый труп

Того, кто был супруге люб

Настоль. И взору спящей навь

Пускай предстанет, словно въявь,

И пусть поведает сполна,

Как разнесла корабль волна,

И смерть явилась, точно тать!

И пусть речет: напрасно ждать

Прекраснейшего из царей…

Ступай же, и ступай скорей».

Тотчас гонец пустился в путь,

И не посмел передохнуть

Отнюдь, покуда не сошел

В пространный и суровый дол

Меж двух утесов. Полумрак

Долину полнил; там ни злак,

Ни древо не росли вовек;

Там люди не селились; рек

Там не бежало – но со скал

Родник таинственный свергал

Свою снотворную струю

К пещере некой в том краю –

Сие богов была обитель:

Морфей, и с ним – его родитель,

Гипнос, покойно почивали

В пещере, чуждые печали,

Забот и божеских работ.

И столь был темен этот грот,

Что мог казаться истым адом.

И сколько снов с богами рядом

Покоилось недвижным сонмом,

Преизощрясь в искусстве сонном!

Иной сидел, иной поник,

Иной сокрыл рукою лик,

Иной же руки разметал…

Гонец ворвался, точно шквал:

«Эгей! Вставайте!» – грянул глас.

Увы! У спящих слух угас.

«Морфей! Ленивец! Спишь, сурок?»

И вострубил посланец в рог,

И рявкнул яростно: «Восстань!»

«Кто кличет в эдакую рань?» –

Морфей ответствовал, один

Отверзнув глаз.– «Не господин,

Но повелитель, ибо весть

От госпожи притек донесть…»

И, передав приказ точь-в-точь,

Гонец, как вихрь, умчался прочь –

В обратный устремился путь.

Морфею же дрему стряхнуть

И действовать пришлось тогда.

Морская отдала вода

Царя, почившего на лоне

Подводных трав. И Алкионе

В час пробуждения пичуг

Предстал утраченный супруг.

Бескровнолик, и прям, и строг,

Он медленно вступил в чертог

И рек: «Любимая! Теперь

Отринь сомнения, поверь:

Я взят пучиною морской.

О, не терзай себя тоской,

Не множь безрадостные дни!

Лишь не забудь, похорони

Мой труп, коль скоро будет он

До брега морем донесен.

Прощай! И поскорее пусть

Уймется скорбь, утихнет грусть!

Прощай, о свет моих очес!»

Он рек – и в тот же миг исчез.

Вдова звала его, стеня,

И через три скончалась дня…

Читатель, не спеши винить

Поэта: мол, утратил нить,

Которую вначале прял –

Разброд в рассказе, и развал!

Был вящий у меня резон

Поведать, что писал Назон.

Скажу одно: меня бы вмале

С почетом должным отпевали –

Душа, бессонницей томясь,

Уж расторгала с телом связь.

Но из Овидиевых строк

Я почерпнул нежданный прок,

И до поры прогнал напасть,

И вскоре отоспался всласть.

Читаю: в оны времена

Существовали боги сна…

И перечел поэму вновь,

И не однажды вскинул бровь,

И не однажды сморщил нос:

Что ж – бог Морфей и бог Гипнос

Любому смертному вдвоем

Отбой трубили и подъем?

Лишь истинного Бога чту;

И я пристойную шуту