Раскинул первозданный лес,

Пространное объявший поле, –

Там прыть умерить поневоле

И всадник должен, и выжлец –

Я там настиг их, наконец.

Спросил у одного из слуг:

«Кто здесь полюет, молви, друг?»

«Наш государь Октавиан».

«Ого! Коль это не обман, –

Я рек, – то с Богом, доезжачий!

Пусть лов окончится удачей!»

И сам к охотникам примкнул.

Возобновились гам и гул,

И тотчас меж лесных стволов

Продолжился упорный лов,

И лес простился с тишиной.

И грянул рога звук тройной;

И каждый, слыша этот звук,

За дротик брался, либо лук,

И лань готовился настичь…

Но красная лесная дичь

Опять укрылась меж дерев,

Облаву алчную презрев.

И след утратившие псы,

Скуля, повесили носы;

И ловчий, не весьма собой

Доволен, протрубил отбой.

Я спрыгнул наземь. И у ног

Моих тотчас возник щенок –

Пристал, должно быть, к своре, чтоб

Побегать вволю средь чащоб.

И, словно был давно знаком

Со мной, проворным языком

Подставленную тронул пясть,

Схватил ее игриво в пасть,

И дернул бережно, маня

Куда-то в сторону меня.

Щенку вослед я пошагал,

И вскоре вышел на прогал –

Нетронутый, лишенный троп,

Не знавший человечьих стоп,

Густой травой поросший сплошь,

И дивными цветами тож.

Клянусь: и Флора, и Зефир,

Ниспосылающие в мир

Цветы, и злаки, и былье,

Незримое себе жилье

Устроили, наверно, там –

Небесным, неземным цветам

Соревнователи росли

В укромном уголке земли!

Забылась лютая зима,

Забылись лед, и снег, и тьма,

Забылся яростный мороз –

И влагой теплых майских рос

Питаясь, расцвела поляна…

А сколь свежа, сколь первозданна,

Блюдя законы естества,

Была древесная листва!

Все дерева стояли врозь,

Ни корня с корнем не срослось;

Стволы, от комлей до вершин,

Стремились на сто ввысь аршин;

Нигде ни ветви, ни сука

Не зрилось на стволах – пока,

Просветов начисто лишен,

Не начинался полог крон,

Бросавший вниз густую тень…

Промчалась лань, за ней олень,

Потом косуля, после – серна…

Ей-ей, клянусь, глаголю верно!

Скакали белки наверху,

Роняли наземь шелуху,

Орехи весело грызя…

Короче, перечесть нельзя

Весь тамошний лесной народ:

Истер бы лучший счетовод,

Цифирных корифей наук,

Вотще гусиных перьев пук

О множество телячьих кож –

Как ни слагай, и как ни множь,

Исчислишь в том краю скорей

Песчинки, нежели зверей.

Мы снова со щенком вперед

Неспешно двинулись; и вот

Возник нежданно предо мной

К дубовому стволу спиной

Сидевший скорбный человек.

«И кто же, – мысленно я рек, –

Скорбить ушел в лесную глушь,

Беря пример высоких душ?»

Поняв по благородству черт,

Что рыцарь это, а не смерд,

Был неизвестному готов

Не боле двадцати годов

И четырех, пожалуй, дать я;

О блеске рыцарского платья

Упомянул бы дальше – но

Как уголь бысть оно черно.

Я – право, не опаски ради, –

Приблизился незримо сзади,

Ступая лишь на влажный мох.

И вот, издав тягчайший вздох,

Бедняга скорбь излил в стихах…

Должно быть, он страдал и чах

Неимоверно – ибо плоть

Любую мог бы обороть

Избыток пережитой муки,

О коем возвещали звуки

Бесхитростных и ясных слов,

Изысканных и сложных строф.

Нет! Жить слагатель сих баллад

И песен вовсе не был рад –

Какое горе в них кричало!

Одной лишь повторю начало:

«О, безучастный древостой,

Внимай отчаянной, пустой,

Бесцельной жалобе! О рок,

Услышь заслуженный упрек:

Зачем ты сокрушил пятой,

Сокрыл могильною плитой